ormona
eminenza grigia




Григорий Каганов


АРТЕМИЗИЯ, ИЛИ БАРОЧНЫЙ ЗВЕЗДОПАД

  

  



  
   Звездопад гуще всего бывает в августе. Сколько-то десятков тысяч лет его зрелище волновало и настораживало людей. Одни радовались, считая, что это бессмертные души слетают с неба, чтобы вселяться в рождающихся человеков. Другие боялись, что это духи смерти бросаются на землю и похищают людские жизни.
   Новейшая астрофизика (порождение барочной эпохи) объяснила, что Земля в конце лета просто минует пояс астероидов, часть которых влетает в земную атмосферу. Большинство их не то чтобы сгорает, а моментально испаряется от перегрева в слишком плотной воздушной среде, и мы видим только след из светящегося газа, в который целиком превращаются тела этих странников-метеоров. Но самые крупные из них, правда, очень сильно оплавившись и многократно уменьшившись в размерах, имеют шанс долететь до поверхности Земли и когда-нибудь даже попасть нам в руки. Тогда они получают титул метеоритов и становятся предметом внимательного и полезного изучения. И все равно полет звезд продолжает завораживать нас. Рядом с их мгновенной жизнью, пролетающей быстрее, чем движется наш взгляд, вся масса вечно стоящих звезд как-то отходит на второй план, становится фоном. Конечно, мы знаем, что эта звездная масса, эта machina coeli, как сказали бы в XVII веке, на самом деле не стоит. Но никогда она во всем величии своего медленного коловращения не может так тронуть, как одна упавшая звезда.
   Барочные искусства имеют нечто общее с этой ночной небесной драмой. В них тоже есть прочно стоящие светила и есть падучие звезды. Только пропорция здесь обратная: набор незыблемых светил узок, а поток мелькающих и исчезающих звезд огромен. Строгого критерия их различения не существует. Но в самом грубом приближении можно принять, что устойчивые светила это мастера, уже при жизни имевшие громкое имя, которое потом становилось только громче и громче. Такими именами, как избранными созвездиями, размечается условная топография художественных небес, облегчающая навигацию "на земле", в текущей практике искусств. А падучие звезды это те, кто сперва стяжал огромный успех, однако позже был забыт, иногда еще при жизни.
   Из необозримого потока блеснувших и пропавших звезд здесь взято только одно имя -- римлянки Артемизии Джентилески (1593-1652 или 1653 гг.). Почему именно она?
   Во-первых, потому что своей прижизненной славой не уступала славе тех своих современников, которые тогда были и сейчас остаются "неподвижными звездами" барочного гения. Для нее таковыми были Караваджо и Рубенс. Во-вторых, Артемизия поражала окружающих своим невиданно ранним зрелым профессионализмом. Она уже в юности оказалась притчей во языцех и получила международную известность. Артемизия к 19 годам становится едва ли не лучшим из римских мастеров. Надо ли упоминать, что Рим тогда был главным художественным центром Европы. В-третьих, несмотря на свою всеевропейскую знаменитость и высокую востребованность при жизни, она в течение трех следующих веков оставалась в полном забвении и только в последние 30 лет была заново открыта и заново оценена.
   Любопытно, что именно юношеские шедевры Артемизии заставили исследователей детально восстановить ее полную художественную биографию. И наконец, красивая и гордая Артемизия оказалась для современников настоящей проблемой. Тут есть о чем поговорить.
   Но начать лучше не с ее анкетных данных, а с посвятительных надписей, сочиненных в ее честь в 1628 году в Венеции -- там она писала свой огромный холст "Геркулес и Омфала", который испанский король Фелипе IV заказал ей через своего посланника в Риме графа де Оньяте. Король знал толк в живописи и намеревался поместить этот холст в Новом Салоне мадридского Алькасара вместе с холстами Рубенса и Ван Дейка. Так вот, в своих латинских надписях высокоученый поэт аттестует "Римом зачатую, славой на руки принятую" Артемизию как "великого и знаменитого живописца" и "восьмое чудо света". А на следующей странице в мадригале сравнивает ее с самим Римом: подобно тому, как Рим строит чудеса зодчества, она тоже "пишет чудеса" ("pinge stupori", что немедленно ассоциировалось с ходячим латинским stupor mundi, "чудо света"). Такие повторы у автора не случайны, они отражают реальную репутацию Артемизии. И дальше сочинитель уподобляет нашу героиню легендарному античному живописцу Паррасию. Тот, по преданию, поверх картины своего знаменитого конкурента Зевксиса написал обманку-занавес, да так, что увидевший это Зевксис попытался отодвинуть полупрозрачную ткань. Вот так и живопись благородной ("Gentil", намек на фамилию: Gentileschi) Артемизии "превышает само искусство и побеждает натуру".
   Чем Артемизия превратилась в проблему для современников?
читать дальше